Михаил Дайнека: «Пасынки Гиппократа», роман-анекдот

Роман-анекдот «Пасынки Гиппократа» — в новой книге Михаила Дайнеки и Дианы Вежиной «Байки со “скорой”, или Пасынки Гиппократа»: купить в OZON.ru

Пасынки Гиппократа. Глава 1. Людей надо лечить

Здесь и теперь всё снова переворотилось и, как всегда, не может улечься без суеты, как начинающая шлюха под клиента, никак не может устроиться и обустроиться, как геморроидальный зад на табурете или Россия по Солженицыну; переворотилось всё, но люди продолжают болеть.

Людей надо лечить. Больные составляют большую часть человечества. Кажется, само человечество неизлечимо, но людей лечить надо, и с этим свыклись все — с тех пор как были придуманы врачи и человечество разделилось на лекарей и пациентов.

Создав врачей, люди столкнулись с медициной.

Так или иначе с медициной сталкивались все. Сталкивались по разным поводам, в разной мере и с различными результатами, но — в общем итоге всё равно иных уж нет, как констатировал поэт, а тех долечим, как обещают иные из нынешних клистирных острословов… «Всё идет в одно место», — задолго до всех говаривал пророк Екклесиаст, веселясь в сердце своем, и, добавим теперь, зачастую идет экстренным порядком.

Поэтому в процессе столкновения с прогрессом и прочими по-разному понимаемыми вещами врачи додумались до «скорой помощи» — и уже потом не то из скоропомощного ребра, не то из одной только межреберной невралгии появилась уникальная отечественная «неотложка», предназначенная для работы попроще и почерней.

Время шло. Здравоохранение, колеблемое нескончаемыми, как «Санта-Барбара», извивами бюрократической мысли, устойчивой к любым общественным потрясениям, и без всяких потрясений не раз перекраивалось и перестраивалось. Но «неотложка», искоса поглядывая на «больших» кардиологов, пульмонологов, невропатологов и прочие специализированные бригады, выезжающие в помощь линейным докторам, показала себя золушкой жизнестойкой, неприхотливой и работящей… И теперь, когда в очередной раз у нас всё переворотилось и вот-вот еще раз завернется как-нибудь эдак на манер тазового предлежания, «неотложка» так и остается круглосуточной неотложной медицинской помощью при всех экстренных домашних хворостях.

Жить вредно. Но весело. А характер веселья, точно как рыночная позиция художника, есть дело личное, если, конечно, деятель оплачивает счета. В нашем случае автор пристрастен, а потому вдвойне насмешлив, хотя и не лишен некоторой деликатности. Так что начав речь об отделении неотложной помощи при такой-то поликлинике растакого-то территориального медицинского объединения, я делаю паузу по примеру создателя «Шинели», из обноска которой до сих пор выходят и расползаются писатели, и спешу заявить: ни поликлиники, ни этого отделения в этом месте нет и никогда не было, ибо автор его выдумал. Вот взял и выдумал и совершенно произвольно, разве что из любви к искусству и старой мещанской части города, разместил на окраине Коломны близ канала и Фонтанки. И вообще, всякое совпадение имен, событий, обстоятельств может быть только случайным — но все-таки может быть, ибо почему-то не только человеческие типы, но даже самые фантастические пассажи профессионального фольклора имеют свойство раз от разу разыгрываться в действительности, превращая скоропомощные анекдоты в непроизвольное бытописание.

Автор насмешлив и вдвойне пристрастен: как потенциальный пациент, ибо ничто человеческое, вплоть до реанимации, ему не чуждо, и как несостоявшийся медик, в анамнезе — студент. И не наступи мне своевременно на горло собственная песня, был бы я как раз на подобной работе. Поэтому мне было легко представить, как я однажды заступил бы на службу — точно как мой герой, поначалу лицо скорее не действующее и даже не главное, для которого солнечным майским утром начинаются первые рабочие сутки, продолжающиеся в романе без малого год.

Ночью шел дождь, к рассвету хлынул и вдруг кончился, как бывает у нас в Петербурге весной, даже такой стылой, как нынешняя. Большая чайка спланировала к каналу, по которому несло запоздалый ладожский лед, всё еще белый, как эта чайка, но вдруг скрипуче крикнула и взмыла вверх, в размытое, подернутое дымкой небо. Шумели машины, разбрызгивая радужные лужи с голубоватого асфальта, прозрачного, как акварель. По противоположной набережной с солнечным звоном прокатился и остановился трамвай, выпустив публику, спешащую на Адмиралтейские верфи; публика опаздывала.

Из ближайшей подворотни показался местный бомж в донельзя истертой засаленной шинели и тихо, как привидение, двинулся в сторону Сенной. Начинался рабочий день. На отделении было оживленно и суетно. В диспетчерской, вопреки всем грозным запретам за ночь основательно прокуренной, сквозняк вздул желтенькую шторку и с дребезгом захлопнул приоткрытое окно. Зазвонил телефон, заступившая на вахту Ольга сняла трубку.

— Неотложная, — дежурно сказала смешливая стройняшка Оленька, искоса глянув на заведующего, который в ожидании ежеутренней конференции, именуемой всеми «пятиминуткой» и еще, разумеется, похожим и точным, но не вполне печатным словом, просматривал истории болезней, сданные уходящей сменой. — Слушаю вас, — сказала Оленька, прикрыв трубку рукой, потому что маленький лысоватый заведующий, живчик Вадим Мироныч Фишман, примостившийся на ветхом канцелярском стуле с торца диспетчерского стола, громко зафырчал, углядев что-то в докторских каракулях.

— Здравствуйте, — звонившая заметно нервничала, — простите, пожалуйста, доктора можно вызвать?

— Да, пожалуйста, — показательно вежливая и доброжелательная Оленька еще раз покосилась на заведующего, но шеф сосредоточенно читал, постукивая пальцами по драной папке в такт маятнику электрических часов: так-так-там-там-пам-пам. — Что у вас случилось? — спросила Оленька.

— Вы знаете, моему мужу плохо, — ответила женщина, — очень плохо, — на всякий случай добавила она.

— Что «очень плохо»? — уточнила Оленька, а Мироныч оторвался от служебной писанины и прислушался. Задорно процокав каблучками по коридору, доктор Вежина сунула в диспетчерскую коротко стриженную голову, одновременно с Миронычем глянула на казенные маятниковые часы и немедленно показала шефу длинный язык. Смешливая Оленька хихикнула, трубка в ответ сипнула и затрещала.

— Вы знаете, — голос женщины стал не только напряженным, но и испуганным, — голова у него болит, кружится, даже тошнило его. И дышать, говорит, как-то тяжко, и…

— Понятно, — прервала Ольга и принялась заполнять сигнальный талон. — Сколько лет больному? Сорок полных? Понятненько… — В тесную диспетчерскую помалу подтягивался народ, становилось шумно. — Телефон? Адрес? Этаж? Подъезд с улицы или со двора? Код внизу есть?

— Есть, вроде бы… — женщина совсем растерялась. — Да, точно есть!

— Какой? — нетерпеливо спросила Оленька, подгоняемая начальственным тамтамом, теперь ощутимо опережающим маятник: так-там-пам-так-там-пам…

— Вообще-то, он там не один, — после паузы неуверенно сообщила женщина.

— Кто не один? — теперь растерялась Оленька, народ притих, прислушиваясь, а шеф перестал барабанить. — Как так не один?

— Ну так… Просто не один и всё. Есть черный, очень-очень большой, есть рыжий, есть обыкновенный, такой, знаете, полосатый, помоечный… Только это не кот, а кошка была, и она сдохла, кажется, потому что уже неделю из-под лестницы такой запах… Ну, знаете, пахнет так…

— Ох, — выдохнула смешливая Оленька, прикусив губу, чтоб не рассмеяться вместе с отработавшими смену фельдшерицей Галей Шутовой и диспетчером Галей Гороховой. — Да я же, — Оленька все-таки рассмеялась, — я вас не про котов, я про код, — она выделила «д» на конце, — про код в парадной спрашиваю!

— Ах, — женщина облегченно вздохнула, — простите, простите, пожалуйста. Нет, кода у нас нет!

— Будет, — пообещала Оленька, отчаянно давясь смехом под грозным взглядом Мироныча, а Галя-раз и Галя-два со всхлипами размазались по дивану.

— Что будет? — совсем потерялась женщина. — Когда будет?

— Скоро, — уверенно сказала Оленька. — Доктор, доктор скоро будет, надо немного подождать, — пояснила она, а общий смех в диспетчерской решил проблему ежеутреннего сбора неорганизованных медицинских масс проще и лучше любого селектора, тем более неисправного.

Пока оживленные массы теснились, рассаживаясь, и рассаживались, теснясь, раскрасневшаяся Оленька дописала сигналку, глянула на часы, потом на Мироныча. Тот покосился на листок и кивнул, она докинула десять минут, вписала цифры в графы журнала «время приема» и «время передачи», одновременно уступая заведующему место за столом.

— Об чем смех? — поинтересовалась Диана Вежина, уплотнив своей хрупкой особой сидящих на диване и немедленно раскрыв косметичку. — Антон, опять ты Оленьке палец показал?

— Нет, — мрачно отозвался восседающий на тумбе квадратный доктор с трогательной фамилией Бублик, — но сейчас покажу, — и показал.

Палец был указательным.